Отец всегда был человеком немногословным. Его молчание было не холодным, а скорее отстраненным, как будто он наблюдал за жизнью из-за толстого стекла. Мы с сестрой выросли в этой тишине, научившись понимать его по скрипу кресла, по тому, как он поправлял газету. Наши разговоры сводились к обсуждению погоды или состояния крыши дачи.
Когда сестра объявила, что уезжает работать за границу, он лишь кивнул, спросив, взяла ли она теплые вещи. Провожая ее в аэропорту, он долго и крепко жал ее чемодан, будто пытаясь вложить в этот жест все, что не решался сказать. Потом махнул рукой и быстро ушел, не оглядываясь.
Прошло пять лет. В прошлую субботу мы втроем, впервые за много лет, собрались на той самой даче. Он, как обычно, мало говорил, но весь день что-то чинил — скрипучую калитку, шатающуюся ступеньку на крыльце. Вечером, глядя, как мы с сестрой смеемся над старыми фотографиями, он вдруг произнес, глядя куда-то в сторону: «Здесь всегда слишком тихо, когда вас нет». Это было все. Но калитка больше не скрипела.
